|
середа, 10.03.2010
Неверные ступают мягкой поступью,
п'ятниця, 26.02.2010
Куда ты плывёшь, крыша моя? Априори было горе, с надписями на заборе.
25 февраля 2010 г. © Бертольд Хомяков
четвер, 14.01.2010
Чуть дышу, я грешу, Реальности лёд, в ладонях крошу. Жить спешу, словами дрожу, Тропинками воли слепо брожу. Крыльями Веры громко хлопаю, Башмаками эмоций гулко топаю. Двери Надежды с ноги открываю, По-доброму злое в себе убиваю. Тельняшку мечты на груди разрываю, От слова не сказанного офигеваю. Как ребёнок доверчиво обижаю. Глупыми мыслями мозг протыкаю, Свободы петлями удушаю. Вспышками темноты ослепляю, Дни не прожитые отрываю. Ревность фильтрую по образу и подобию, Танцую с волками, много курю, Устав под конец, напиваюсь и сплю. Господи, ЧТО СО МНОЙ?... Я ЛЮБЛЮ... 14 января 2010 г. © Бертольд Хомяков
п'ятниця, 25.12.2009
Зелёной воды ресницы. Мысли несутся в блице. Мог ли становиться? В голосе не раствориться? Тобой не могу напиться… Душой о тебя разбиться. Сердца осколками звонкими Под ноги твои ложиться. Воском в руках плавиться. Ветром ерошить волосы. Отражать тебя словно зеркало. Шейку в мороз согреть шарфиком. Для ушек твоих быть шапочкой. Пледом пурпурной нежности Тебя перед сном укутывать Сон охранять твой бережно. Будить ароматом кофе, И тобой любоваться утренней. Слезами твоими плакать. Жить твоими невзгодами. Делить пополам и надвое Всё, что дорогой подано. На взлёте ловить твои мысли. Что на губах лишь повисли. Бархатом твоего имени Всегда задыхаться от нежности Теперь говорить только «МЫ» Забыв про «ТЫ и про «Я» И так до последнего дня. Все это – БЫТЬ ДЛЯ ТЕБЯ… 25 декабря 2009 г. © Бертольд Хомяков
середа, 09.12.2009
Mein Herz brennt... © Till Lindemann Деревенеют мысли бельём на морозе, Скрипят по асфальту санок полозья, Звуки повисли и чувства прокисли, Перманентно не приглашён на праздник Жизни. Душа нараспашку и в сердце заноза, Постой паровоз, не стучите колёса! Холодные пальцы в перчатках не греются, Он бы умер давно, но есть на что надеяться. Формула надежды очень проста – Начать повествование с нового листа. Стереть все файлы, почистить реестр, Оставить одну папку с надписью Эс О Эс. В папке ролики снов пятилетней давности, Там смеётся девушка с малахитовыми глазами. В ёё волосах скачут зайчики солнечные, От улыбки её жить снова хочется. Расправить крылья, что затекли за плечами, Кто сказал, что не бывает счастья по умолчанию?... Цветком кактуса раскрывается Душа, К краю пропасти подойти, на цыпочках, чуть дыша. Если вниз не шагнуть, как ты будешь знать, Умеешь ли на самом деле летать?... «Важно» - «Не важно» взвесить ответы, Дрожащими пальцами расставить приоритеты. И там, на краю понять -- всё фигня. Главное – это то, ЧТО ЕСТЬ ТЫ у меня… 9 декабря 2009 г. © Бертольд Хомяков
середа, 25.11.2009
Осень рыжим листом, как кошка хвостом, Все мысли мои смахнула. Было, иль нет? Кто даст мне ответ? На риторику потянуло… Ночью, иль днём и тем ли путём, По жизни бредём, Туда ли дорога свернула? Сколько пройдено вёрст, По пути на погост, Может быть, спросить Вельзевула? Сколько женщин, друзей, идиотских идей, Хороводом шальным промелькнуло? Сколько раз был не прав, за черту заступал, Соревнуясь за лишних два балла? Сколько раз не простил, скольких не извинил, Ты не помнишь, а Жизнь записала… В персональный блокнот, что творил обормот, Где, кому и когда, всё по полкам. И сидишь ты теперь как затравленный зверь, И Душа твоя как на иголках. Слышен прялок уж скрип, потому ты и сник, Норны шутить не любят. А Фемида проста, завязала глаза, Улыбнулась, к весам потянулась. Что на полках лежит, взвесит всё без обид, По делам аз воздам, не иначе. И качнулись весы, на секунду застыв, Чаша с чёрною галькою вниз потянула… Заметалась Душа с воплем: «Ну как же так??? Неужель так грешна?» Но Фемида лишь улыбнулась. Беспристрастно рекла, коль найдётся рука, На весы положить белый камень, Будет шанс для тебя всё исправить. При свете свечи, кричи - не молчи! Может быть, и будешь услышан. Тем, кто сможет взять, со своих же весов, Для тебя белый камень Любви. 25 ноября 2009 г. © Бертольд Хомяков
вівторок, 24.11.2009
Господа, почаще суйте нос не в свое дело! Может быть, при ближайшем рассмотрении, оно окажется именно ВАШИМ! Буратино. Белоснежный «Мерс» плавно притормозил у самых дверей подъезда, и тем не менее, выходя из машины, Павел Иванович умудрился влезть в довольно глубокую лужу и основательно замызгать свои любимые замшевые туфли фирмы «Монарх», а так же белые брюки от потрясающе шикарного костюма. Костюм Павел Иванович приобрёл всего неделю назад в бутике «Кензо». Дорогостоящее льняное чудо столь удачно гармонировало с его с его служебным авто, что Павел Иванович, за такой довольно короткий промежуток времени, успел не только привязаться к этому детищу неведомых закордонных кутюрье, но даже нежно его полюбить. Костюм и Павел Иванович были просто созданы друг для друга. По этому навигационный просчёт и последовавший за ним инцидент с лужей заметно обесцветили радужный спектр приподнятого настроения, царившего в душе Павла Ивановича после вечернего заседания, плавно перешедшего в ночной фуршет. Неудачливый штурман громко выругался. Запоздалое полуночное эхо нехотя откликнулось из ещё более чёрного, чем окружающая ночная темнота, кариесного дупла подворотни, гундосым и заспанным голосом: — Мать... Мать...Мать... Павел Иванович поспешно выбрался из лужи, и брезгливо, словно замочивший лапы котенок, отряхнул по очереди обе ноги. — Ну, козлы, никто ни хрена не хочет делать! Работать надо, вон, хотя бы тротуары асфальтировать... Павел Иванович раздосадовано махнул рукой в сторону тонувших в ночном полумраке гигантских панельных термитников спальных микрорайонов, и со злостью плюнул в лужу, целясь в тоскливо колеблющийся, после его бесцеремонного вторжения в этот тихий омут желток полной луны. Луна была похожа на яичницу из донельзя диетических яиц доходнОй колхозной курицы, и это случайное сравнение ещё больше вывело из себя Павла Ивановича. Почему-то вспомнилось полуголодное совковое детство, настигающие своей ежегодной неотвратимостью пионерские лагеря, и такое же неотвратимое и неизменимое, как древний кодекс законов царя Хаммурапи, столовское меню, которое с тех самых незапамятных времён, почему-то, часто являлось Павлу Ивановичу в самых кошмарных снах, и нависало зловещей заплёванной плитой над маленькой, чубатой, и, конечно, безупречно честной пионерской головой Пашки-Кибальчиша, грозя раздавить его выпирающей рельефной надписью «ГАРНИР». Павел Иванович поморщился, вспоминая надоедливый ночной кошмар, и пошевелил мокрыми моментально замёрзшими пальцами ног. Туфли тут же отозвались на эту манипуляцию хозяина весьма не музыкальным чавканьем и хлюпаньем. Павел Иванович демонстративно проигнорировал эти убогие жалобы нижестоящих инстанций, смачно плюнул напоследок в лужу, но попал почему-то на носок одного из многострадальных «монархов», и нетвёрдой походкой двинулся вперёд, держа курс на дверной проем родного подъезда. — Что-то сегодня штормит... Прымэрно сэм-восэм балов! Павел Иванович громко икнул и хихикнул, умиляясь собственным остроумием. Из темноты, плотным покрывалом висевшей на границе физических возможностей фонаря, тускло мерцавшего под козырьком подъезда, бесшумно, словно охотящийся филин, вынырнул плечистый бритоголовый субъект в короткой кожаной куртке и огромных армейских ботинках. Он заботливо подхватил идущего под локоть, и легко, не назойливо, скорректировал направление его движения. — А-аа, Ванёк, это ты! Молодца-молодца! А я уже было подумал, что меня все бросили, козлы... Расчувствовавшийся Павел Иванович попытался, правда без особого успеха, обнять необъятную спецназовскую спину своего верного шофёра-телохранителя, но осознав тщетность своих манипуляций ограничился дружеским и весьма демократичным, на его взгляд, похлопыванием. — Куда ж я без вас, шеф! Ванёк-шофёр добродушно ухмыльнулся, демонстрируя ряд жёлтых но, несомненно, крепких зубов, способных не только вытащить за шляпку шиферный гвоздь, но и перекусить его, если это будет необходимо. «Шеф» энергично закивал головой, очевидно полностью соглашаясь с подчинённым, затем обмяк, и уже полностью повиснув на заботливо подставленном плече, побрёл на пятый этаж. Лифт, как всегда, не работал. Не смотря на то, что в этом доме имел честь проживать сам Павел Иванович Хмель, депутат... Нет, не совсем так. Когда в затуманенном сознании Павла Ивановича мутным ручейком текли мысли об этом вопиющем коммунальном безобразии, то там огромными светящимися буками неоновой рекламы зажглось: «Пан депутат Верховної Ради ПАВЛО ІВАНОВИЧ ХМЕЛЬ». Именно так и никак иначе. Дойдя до дверей квартиры практически без приключений, только пару раз споткнувшись в районе третьего этажа, пан депутат ещё раз дружески похлопал верного Ивана по спине, и вскинув руку вверх в очень царственном, на его взгляд, жесте произнес: — На сегодня свободен! Шофёр улыбнулся, кивнул, быстро развернулся на каблуках, скрипнув начищенной кожей ботинок, и бодро зарысил вниз по ступенькам, разрывая гулкую тишину ночного подъезда звоном подкованного протектора. Некоторое время Павел Иванович стоял, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, окунаясь в накатывающиеся волны гулкого эха шагов ушедшего Ивана. Затем, словно очнувшись от оцепенения, тряхнул головой, и лихорадочно начал шарить по карманах в поисках ключа. Первый этап кампании довольно быстро и удачно завершился, ключ был найден и извлечен из необъятных недр кармана. Второй этап потребовал приложения гораздо больших усилий и, соответственно, больших временных затрат. На внедрение ключа в замочную скважину, и процедуру его открытия Павлу Ивановичу пришлось потратить около пяти минут. За это время он успел основательно пропотеть, разбудить соседку по лестничной клетке и использовать весь лимит известных ему матерных слов и выражений. Соседка, чутко спящая старушка, злобно сверкала из-за дверей маленькими глазками-бусинками, подъездное эхо дипломатично помалкивало. На шестой минуте замок сдался, взятый измором, и депутат Хмель смог попасть в пределы принадлежащей ему жилплощади. Дома, с трудом осилив такие стратегические задачи повышенной сложности, как: поиски выключателя, включение внутреннего освещения, снятие верхней одежды и туфлей, Павел Иванович настолько обессилел, что у него не осталось сил не только на то, чтобы заварить себе кофе, он даже не смог добраться до дивана и постелить себе постель. Пан депутат срезанным колоском рухнул в роскошное мягкое кресло, которому талант мастера-умельца придал изысканный антикварный шарм, задрал обе ноги в мокрых носках на изящный подлокотник, и поерзал ими по нежнейшему синему бархату обивки. Прошли какие-то считанные секунды, и Павел Иванович уже падал в бездонную черноту колодца сонного забытья, а вслед ему, ухмыляясь и укоризненно покачивая головой, смотрел старик Морфей. *** Павлу Ивановичу снился очень странный, но дивно реалистичный, почти осязаемый сон. В этом чуднОм сне он оказался в школе. Причём не в простой школе, а в школе своего детства. Окунувшись в тёплые, приятные воды сновидения, и тут же преобразившись в Пашку-первоклашку, он с удивлением узнал свою парту, истёртую до зеркального блеска его рукавами, испещрённую, вдоль и поперёк, его, а не чьими-то чужими, каракулями эпистолярного жанра. Это открытие почему-то обрушило на Пашку целую лавину сантиментов, в реальной жизни совсем ему не присущих, и в душе у него зазвенела какая-то доселе не ведомая скрипичная струнка, старательно вытягивая совсем уж приторно-высокую ноту. Но чудеса только начинались. В своём соседе по парте Пашка с удивлением узнал Шарикова Полиграфа Полиграфовича. Спереди за партой сидели какая-то роскошная блондинка с умопомрачительным бюстом, и растрёпанный курносый парнишка. Рука наглого акселерата скользила по коленкам блондинки, та, в свою очередь, явно одобряла поползновения своего соседа. После недолгого, но напряжённого мозгового штурма Павел узнал в роскошной блондинке Клаудию Шиффер, а в курносом наглеце — Витьку Колерова, извечного своего врага и противника, с первого по десятый класс включительно типа мерзкого во всех отношениях. Именно его Пашка Хмель считал тайной и явной причиной всех своих жизненных неудач в школьные годы. «Вот падло! Опять этому уродцу цирковому повезло, а не мне... Ведь теперь же везёт только мне, мне!!!» - скользнула мысль в маленькой головке. Сантименты закончились, и Павлу Ивановичу до чёртиков захотелось врезать Витьку линейкой по башке наотмашь. Но осуществить задуманное не удалось, в класс вошёл учитель, и все встали за партами. Учителем оказался огромный, чуть больше человеческого роста, серый кролик. На кролике была надета элегантная жилетка с карманами, голову его украшал чёрный котелок с аккуратными прорезями под уши. В одной лапе кролик держал золотой лорнет, а в другой зелёный классный журнал с надписью «1—А». Кролик-учитель несколько секунд вопросительным взглядом, через лорнет, поизучал содержимое классной комнаты вкупе с учениками покачал головой и махнул лорнетом, мол, можете садиться. Пристальный взгляд диковинного учителя заставил Пашку зябко поёжиться. Как и раньше, в далёком детстве, ему показалось, что учитель смотрит именно на него, а ни на кого-нибудь другого. Кролик тем временем пробарабанил лапами по столу «Болеро» Равеля, и раскрыв журнал, принялся изучать его через лорнет. Павел Иванович нервно заёрзал по стулу и изо всех сил постарался посильнее слиться с исцарапанной поверхностью парты. Сработал давно забытый условный рефлекс, приобретённый за десять лет пребывания в школьных стенах. Под ложечкой как-то уж очень неприятно засосало, и Пашка внезапно ощутил во рту терпкий привкус предчувствия. Он просто не мог этого знать, но он чувствовал, просто чуял, как любил говаривать его отец, «чуял задницей», что он провинился. Он провинился, и что совсем паскудно — об этом знают, знают и скоро спросят. Очень скоро... От всех этих мыслей у Пашки по лбу и по спине под рубашкой заструился ледяной пот. Неожиданно Шариков толкнул Павла Ивановича локтем и, ухмыльнувшись, хитро ему подмигнул. Затем Полиграф Полиграфович молниеносно нагнулся вперёд и сильно дёрнул блондинку за волосы. Клаудия Шиффер обиженно взвизгнула, развернулась и влепила Пашке звонкую пощёчину. Это вывело его из полугипнотического состояния, в которое он был погружён взглядом кролика. Жгучее чувство детской обиды, помноженное на шляхетский гонор, приобретённый за годы депутатства, мгновенно заставили Павла Ивановича обо всём забыть, гримасой праведною негодования на лице он бросился на Шарикова, с грохотом отбросив стул на котором сидел. Но Полиграф Полиграфович оказался намного более проворным, чем выглядел. Он крутанулся волчком и выскочил из-за парты. Оказавшись на безопасном расстоянии, проказливый гомункул поправил на себе френч, стал по стойке смирно и выпалил скороговоркой, на одном дыхании: — Неприличными словами не выражацца!!! Отлезь гнида!!! За передней партой корчился и задыхался от смеха Витька-подлец. Трясясь от нерастраченной злости, Пашка сжал кулаки и изготовился к прыжку через парту. Но в этот самый момент кролик-учитель разорвал цепь столь стремительно развивавшихся событий. Он встал и громко хлопнул журналом по крышке стола. Все участники мизансцены тут же выполнили команду «замри». Включая Пашку. Кролик сердито дернул носом и сверкнул зелёными глазами. — Какого чёрта, Полиграф! Сейчас же выйди из класса! Диковинный педагог оказался владельцем приятного мужского баритона. — Да… Слушаюсь, товарищ Адамс... Шариков понурил голову и поспешил выполнить приказание учителя. — А ты, Павлик, пойди-ка сюда, - кролик поманил Павла Ивановича пушистым пальцем. — У меня к тебе есть разговор. И серьезный. — Ко мне? А п-почему сразу я?.. Сердечко Пашки давно уже ухало в районе живота, но его верный инстинкт самосохранения предпринимал отчаянные попытки подсобить своему хозяину. — Это не я... Не я это... — Промямлил Пашка дрожащими губами и попытался ухватиться руками за парту, но безрезультатно. Его ноги, мгновенно ставшие будто чужими, уже несли его к учительскому столу. Кролик поигрывал лорнетом и пристально смотрел на приближающегося ученика своими жуткими зелёными немигающими глазами. Павлу Ивановичу казалось, что ещё несколько секунд, и этот взгляд превратит его в ледышку. Холодную и ни кому не нужную. Потому что Он провинился. И об этом знают. Знают все, знает мистер кролик по фамилии Адамс, и знает ещё кто-то. Тот, о ком не возможно даже подумать, подумать и не захлебнуться в липкой, холодной трясине животного ужаса… Внезапно прямо над ухом у Пашки раздался протяжный оглушительный свист, от которого в ушах у него зазвенела сразу сотня будильников, и всё это наваждение: класс, жуткий кролик-учитель, Колеров-ублюдок, Шариков и всё прилагающееся исчезло в одночасье, будто и не было ничего. 25 – 27 апреля 2001 г. © Бертольд Хомяков *** Павел Иванович Хмель, депутат, сидел в своём любимом синем кресле, в своей не менее любимой ведомственной квартире на пятом этаже. Сон. Просто до одури бредовый и мерзкий сон. Павел Иванович глубоко вздохнул и облизал пересохшие губы. И почему ему постоянно снятся такие бредни? Пан депутат пожал плечами, не находя вразумительного ответа. — Может попробовать поменьше пить, но какая разумная тому альтернатива? — Произнёс вслух Павел Иванович, пытаясь сострить для поднятия духа, но результат получился обратный. Хриплый, будто чужой голос, вороньим карканьем прозвучавший в пустой квартире, только неприятно удивил и ещё больше расстроил. Павел Иванович ещё раз вздохнул, окончательно расправляя скомкавшиеся лёгкие, и кряхтя начал разминать пальцами затёкшую шею. — Да-а, ну и глюки у тебя, папаша! Прямо таки жалко было тебя будить! Эта незамысловатая фраза, прозвучавшая откуда-то из темноты, заставила Павла Ивановича совершить вертикальный взлёт, подобно американскому самолёту палубной авиации, и сменить место дислокации Теперь он находился уже не в кресле, а на его подголовнике. — К-кто здесь? Дрожащим голосом осведомился народный избранник, а его дрожащая рука, явно помимо его воли уже нажимала клавишу выключателя. Одно неуловимое мгновение, и яркий свет залил всю комнату до потолка и потёк из окон прямо в ночь, безраздельно царившую за тонкими стёклами. — Кто здесь, кто здесь… Я здесь! Второй участник столь неожиданно, для Павла Ивановича, начавшегося диалога сидел прямо посреди залы под люстрой, скрестив ноги по-турецки, и пристально разглядывал своего дрожащего как осиновый лист собеседника. К ужасу и, одновременно, облегчению для пана Хмеля, который сразу заподозрил вторжение киллера, он не был человеком. Мощная люстра на десять патронов освещала весьма странное, даже на сонно-похмельный взгляд Павла Ивановича, существо. Ростом оно было примерно с небольшую овчарку, всё его тело покрывала густая, шелковистая шерсть тёмно-пепельного цвета. Но, несмотря на повышенную лохматость, острые с кисточками уши-локаторы и шевелящийся кроличий (кроличий!!!) нос, Павел Иванович сразу признал в нём собрата-гуманоида. Во-первых, пришелец имел конечности вполне антропоидного типа. «Руки» и «ноги» его насчитывали по четыре многосуставчатых шевелящихся пальца. Во-вторых — этот незваный ночной гость ухмылялся во весь рот, демонстрируя все возможности своих мимических мышц «лица». На некоторое время в комнате повисла немая сцена. Оба оппонента внимательно и оценивающе разглядывали друг друга. Первым нарушило молчание загадочное существо, оно ткнуло длиннющим пальцем в сторону Павла Ивановича и похлопало рукой по ковру рядом с собой, явно приглашая его поучаствовать в дружеских после полуночных посиделках. — Ну что ты зенки вылупил, папаша? Слазь сюда, мне с тобой конкретно побазарить надо. Павел Иванович хотел что-то ответить, но не смог. Он только открывал и закрывал рот, как окунь, выброшенный на лед. — Давай, не тормози, козёл старый, чё не знаешь, что время - бабки? Чёрт, на… Пан депутат опять не нашелся что ответить и стал медленно сползать вниз по стене. Существо резким рывком вскочило на ноги и подошло к креслу, нервно шевеля всеми шестнадцатью пальцами. Павел Иванович выразительно побледнел в ответ, и значительно ускорив темп сползания, через секунду оказался у ног пришельца. Тот поскрёб затылок, смешно взъерошив шерсть на голове, легонько пнул депутата ногой и обнадёживающе заявил: — Да ты не ссы, батя, а то ты совсем скис, как я погляжу. Солдат ребёнка не обидит… Отвечаю, мочить тебя не буду, пока, на крайняк... Типа перетереть мне с тобой надо, такой расклад! Ты главное мороз не включай, и всё будет ништяк! Вдуплил? Существо нагнулось совсем близко к лицу Павла Ивановича и дружески похлопало его по плечу. — Ты только не морозься, Вася, не люблю отмороженных... Павел Иванович крепко зажмурился и приказал себе проснуться. Не помогло. Незваный ночной гость всё также стоял в двадцати сантиметрах от него, вопросительно склонив ушастую голову набок. Двукратное и трёхкратное повторение процедуры зажмуривания тоже не принесло ожидаемого эффекта. «Вот и белочка пришла, доигрался, Павлуша...» Подумал Павел Иванович, но развить эту животрепещущую мысль ему не дали. Пришелец, явно теряя терпение, снова пнул хозяина квартиры ногой. На этот раз уже более ощутимо. — Не зли меня, лошара тормозной! Существо больше не улыбалось. На его «лице» застыла гримаса то ли нетерпения, то ли раздражения. — Со мной такая банда не проканает! Будем разговаривать, или как? Или ты по жизни немой, муму гоняешь, или вообще даун и в ушки долбишься? — Да! - Почему-то ответил Павел Иванович и энергично закивал головой. — Чиво-о??? — гуманоидоподобный интервент даже присел на корточки от удивления и ещё больше вытаращил свои и без того огромные, словно блюдца, глаза. — Я же, кажется, тебя предупредил, хрен ты моржовый, будешь шлангом прикидываться, начнётся для тебя пора крутых обломов. Павел Иванович перестал кивать и изо всех сил постарался выполнить условия ультиматума. А именно, не морозиться и сосредоточиться. И то, и другое оказалось очень тяжело выполнить. Взгляд пана Хмеля так и остался взглядом смертельно уставшего зомби, который не спал, по крайней мере, пару месяцев. Пришелец еще немного посмотрел на застывший макет депутата в натуральную величину, потом скорчил рожу, раздосадовано прошипел что-то неразборчивое, вскочил на ноги и нервно заходил по комнате. Уши его были удручённо опущены, пальцы на его руках, имевшие какое-то невообразимое, и совершенно не рациональное количество суставов, очень быстро шевелились, вращались как на шарнирах и изгибались под умопомрачительными углами. Любому, кроме впавшего в ступор Павла Ивановича, стало бы понятно, что странное существо очень взволновано. — Я так и знал, так и знал! — сокрушался пришелец, методично накручивая всё новые круги по мягкому бельгийскому паласу. — Ну, блин не пруха, так не пруха! Я же говорил им — ничего не получится! Но что было делать, что? Существо снова остановилось возле сидящего на полу истукана и уставилось на него вопрошающим взглядом, словно надеясь получить наконец-то ответ на этот извечный вопрос русской интеллигенции. Не дождавшись его, оно продолжило своё турне по комнате, а также свой монолог. — Времени же ни хрена не было, да и сейчас ни хрена нет... Наши смогут удерживать зазор ещё децл… Совсем не много, в смысле, чуть-чуть... Пришелец всё сильнее волновался, ему всё труднее становилось подбирать нужные слова. — Чуяло моё сердце, нельзя было с того прыщавого в бейсболке снимать скорнх... Блин, как же это по ихнему... — существо остановилось и почесало в затылке. — А, блин!... Матрицу, лекало, на!... Я же говорил, что этот старый козёл и тот прыщ-недомерок — это разные виды, или, по крайней мере, расы! Они говорят на разных языках, и этот бивень не въедет в мой базар, и раскладов не поймёт… А меня не послушали, да теперь один хрен... Очевидно, монолог истощил запасы энергии пришельца. Он перестал ходить кругами по комнате и устало опустился на ковёр напротив Павла Ивановича. — Ну послушай, батя, и постарайся въехать, ну хоть слеганца... — произнося эти слова, существо скорчило совсем уж жалобную гримасу, и стало очень похожим на гремлина из одноимённого голливудского киношедевра. В его огромных глазах можно было прочесть и надежду, и отчаяние, и тоску. Павел Иванович не любил фильмы про гремлинов, и по глазам читать тоже не умел. Он всё так же сидел на полу и смотрел на своё ожившее наваждение взглядом бывалого зомби, упорно пытаясь внушить себе одну единственную мысль: «Это не белочка — это сон. Это не белочка — это сон». Но ночной возмутитель депутатского спокойствия был на редкость упрямым наваждением. — Слушай, Вася, расклад такой. Три шрсса... Чёрт… Пятнадцать ваших долбаных лет тому назад у вас здесь произошла какая-то фигня, образовался неконтролируемый зазор в... Ну, в общем, в наш мир. И все эти пятнадцать лет ваше дерьмо, — существо поморщилось, будто разжевало клопа, — ваша грёбаная галимая энергия сливается к нам, к нам, ты понимаешь? Пан Хмель отрицательно покачал головой, но его собеседник уже не обращал на это внимания. — А вы здесь только задницы чешете, блин, да языками метете! Засрались по самые уши, скоро с головой в дерьмо занырнёте, а вам всё по барабану! Как же так можно жить!? Не понимаю!.. Нам то ваши проблемы очень даже фиолетовы в крапинку — зато свои очень даже беспокоят, в отличии от некоторых... Короче, абзац пришёл нашему терпению. Мы решили действовать. Было много разных гнилых базаров о том, как именно это делать, но, в конце концов, мы поняли, что если мы не переступим через свои моральные принципы, наш мир рано или поздно погибнет. Мы выбрали превентивное векторное направленное проникновение через ограниченно контролируемый временный зазор. Внезапно существо замолчало, дыхание его участилось и стало прерывистым. Уши-локаторы существа то опускались, то становились торчком, глаза медленно открывались и закрывались. Так продолжалось пару минут. Павел Иванович в это время попытался воспользоваться моментом и проделал небольшой комплекс упражнений, направленных на пробуждение сознания. А именно он стал щипать себя за самые разнообразные части тела. Конечно, он старался это делать незаметно для своего мучителя. Результат отсутствовал, упражнения не помогали, а на большее Павел Иванович пока не решался. — Бляха!... Какая же до делов фиговая матрица мне досталась! —Нарушило повисшее было молчание существо. — Или, блин, у вас у всех в головах такой бардак? Ни слов, ни понятий, ни ума, ни фантазии… Как же трудно с такой головой что-то объяснить по понятиям! Я, например, ни хрена не могу. — Пришелец удручённо поник плечами. — Да и не успею... Ты извини меня, старый, я против тебя лично никаких тяг не имею, и если бы я не был уверен, но... Но илорат указал именно на тебя, ошибки быть не может. Ты имеешь прямое отношение к Объекту, какое не знаю, на мой взгляд ты лох лохом, но илорат не ошибается. От тебя мне нужна только инфа, и я её получу. Мы должны знать точно, куда именно нанести удар. Уж извини, что так, ты ж по-другому ни фига не бычишь. Придется так... В голосе пришельца отчётливо проскакивали нотки сожаления, и хоть Павел Иванович и был твёрдо уверен, что спит, это заставило его насторожиться. Он заёрзал спиной по креслу и весь напрягся. — Подумай сейчас о таких словах, или блин понятиях, как тебя больше прёт, — продолжало свой затянувшийся монолог загадочное существо, — «парламент, депутаты, правительственная комиссия, объект укрытия, саркофаг, кредиты МВФ, нецелевое использование». Пришелец внимательно следил за реакцией Павла Ивановича на его слова, который был настолько ошарашен небывалой осведомлённостью своего оппонента, что только громко хлопал ресницами, о необходимости быть на чеку он уже забыл. Что и требовалось. Последней мыслью посетившей его сознание была мысль: «Ну откуда этот Чебурашка лохматый узнал про кредиты?!» Пан Хмель расслабился, и коварное существо воспользовавшись секундным замешательством совершило молниеносный прыжок и оказалось у него на коленях. Одной рукой оно крепко ухватило Павла Ивановича за волосы, а длинный шевелящийся палец другой руки с размаху воткнуло глубоко в солнечное сплетение. Дикая, нереальная, совершенно невообразимая боль волнами гигантского цунами разошлась от солнечного сплетения по всему телу человека. Но то была не человеческая боль. Человек не способен вынести ТАКУЮ боль. Человек вообще не создан для того чтобы терпеть боль, свою или, тем более, чужую. Не вынес её и Павел Иванович. В считанные мгновения его сознание, словно пугливая горлица, покинуло тело и на легких крыльях умчалось в манящие дали бесконечных разноцветных горизонтов. *** Солнечный зайчик, осторожно перебирая мягкими лапками, скакал по лицу Павла Ивановича. Солнце поднималось всё выше, утро вступало в свои права, маленький солнечный проказник терпеливо ждал запаздывавших друзей. Пан Хмель лежал на полу посреди комнаты в позе зародыша и постепенно приходил в себя. Голова и так раскалывалась на сотни осколков, а за окнами, какого-то чёрта, не переставая, выли сирены пожарных машин. «Совсем охренели!» — Подумал Павел Иванович — «Ни чего не помню. Надо бы подвязывать так нажираться...» Похмельный депутат сделал над собой совершенно титаническое усилие, в результате чего встал и на дрожащих ногах побрёл на кухню за минералкой. Когда он вернулся взгляд его уже был относительно ясным. Сирены за окном продолжали реветь, словно стадо слонов преследуемое браконьерами. «Да что за хрень, отдохнуть не дадут, даже в выходной!!!» Это взбрыкнул просыпающийся депутатский иммунитет, беспокоясь о своём хозяине. Павел Иванович потянулся за пультом и включил телевизор, оттуда зазвучали позывные ТСН канала 1+1. Через секунду на экране появилось лицо Аллы Мазур. Павел Иванович невольно вздрогнул. Всегда безупречная Алла сегодня выглядела просто ужасно. Не загримированная, причесанная на скорую руку, с огромными чёрными тенями под красными заплаканными глазами. В голосе дикторши отчётливо слышалась дорожь. — Передаём экстренное сообщение. Сегодня, в ночь с 26 на 27 апреля на Чернобыльской АЭС произошла авария. В результате взрыва огромной разрушительной силы... Больше пан Хмель уже ничего не слышал. Взрывная волна от того самого «взрыва сокрушительной силы» словно размазала его по креслу. И он вспомнил. Все и сразу. Все без исключения бредовые кошмары и наваждения прошедшей ночи. Той самой ночи с 26 на 27 апреля. Павел Иванович сидел в кресле, судорожно сжимая скрюченными посиневшими пальцами такой же синий подлокотник и тупо смотрел невидящими глазами сквозь телевизор и стену куда-то в пространство. Его серые землистого цвета губы шептали: — Не я... Не я, это... Не… А на улице завывали в панике, срываясь на хрип, сирены пожарных машин. 25 – 27 апреля 2001 г. © Бертольд Хомяков
п'ятниця, 20.11.2009
L'amour est la petite mort Мне снился осенний город. И был я в том городе молод. Бродил по пустынным улицам, Смотрел, как пары целуются. Листья топтал штиблетами, Глазел на березы раздетые. Белок в парке кормил орехами, Слушал «Маяк» с помехами. Улыбался старушкам на лавочке, С ребятнёй поиграл в салочки. Разливного попил пива, Посидел под нашей сливой. Купил эскимо на палочке, Угостил девочку в красной шапочке. Прошёл по брусчатке скользкой, Спустился вниз по набережной. Дышал дождём возле речки, Бросал в Душу ей тёплые камушки. А потом на старом велике катался До самого вечера, обгоняя кореша-ветра… И когда фонари желтоглазые На столбах заморгали спросонья, С пацанами мы жгли кастрики, Пекли хлеб на вишнёвых прутиках. Байки травили стрёмные, Про чёрный гроб на колёсиках, От тех сказок нам страшно весело, Потому что всё то – по-какбутке. После ночь обняла меня ласково, За собой поманила дворами. На пеньке под окном дяди Вани Мы сидели с рыжим котом, Болтали о сём и о том. И было мне в городе радостно, До неприличия счастливо. И в Душе моей пели Ляписы, Про то, что будет удача…
Но мне захотелось проснуться, К чёрту послать Морфея. Потому что то город осени, И нет в нём ни грамма зелени. И нет в том городе моря, С зелёными тёплыми волнами, С криком чаек и шумом прибоя. И тебя тоже нет в этом городе, Не отметишься даже проездом. Потому я решил проснуться, Нет мне в городе осени места… 20 ноября 2009 г. © Бертольд Хомяков
середа, 18.11.2009
Другие придут... Владимир Высоцкий. Полиэтиленовый пакет просвистел прямо у него перед носом и смачно шмякнулся об асфальт. Тонкая полосатая плёнка пакета, носившего гордое царственное имя «Маджестик», вполне естественно не могла выдержать падение с «надцатого» этажа. Она попросту лопнула, высвобождая обильное наполнение. Антон стоял у входа в общежитие, тупо уставившись на забрызганные штанины. Это были абсолютно новые, и, кроме того, единственные приличные джинсы. «Добро пожаловать в свинарник...» - Процедил сквозь сжатые зубы молодой человек, поправил на плече пузатую голубую сумку и с отвращением потянул на себя холодный скользкий набалдашник дверной ручки. Осознание того, что прохладную нержавейку полировали тысячи и тысячи рук, всегда вызывали у него приступы тошноты. В холле Антон жестом, доведённым до автоматизма, ткнул в морду вахтёрше синюю корочку студака, прошёл через вертушку и устало поплёлся к лифту. Он уже успел вернуться в своё привычное отрешённое оцепенение, которое неизменно позволяло ему держать себя в руках, не замечать окружавшей его грязи, вони, всего этого скотского бардака. Антон ещё пару лет назад понял, что окончательно примириться с окружающей действительностью, без явного ущерба для психики, он всё равно не сможет. Оставалось только отрешиться, создать вокруг себя оболочку, кокон. Выходить за её пределы он старался как можно реже, особенно в последнее время. Лифт естественно не работал. Антон привычно ссутулился, перебросил сумку на спину в более удобное положение, и начал восхождение на двенадцатый этаж. Вслед ему прогремело дружное басистое ржание, и если бы он не был сейчас за оболочкой своего спасительного кокона, то наверняка психанул бы, услышав как двое охранников азербайджанцев, давясь смехом, пытаются поинтересоваться у него на какой помойке он сегодня рылся, и чем таким вкусненьким он затрамбовал свою сумку. Салех и Талех всегда считали себя великими юмористами, а Антона вообще недолюбливали, и за «мужика» не держали, стало быть, поиздеваться над ним было делом их чести. Но сейчас Антон даже не повернул головы в сторону чернявых весельчаков. Чтобы проломить скорлупу его кокона нужно было что-то посильнее, чем плоский юмор азеров. В последнее время он научился легко заключать себя в кокон небывалой прочности. С недавних пор, а точнее вот уже десять дней, десять счастливых дней, эта процедура, ранее отнимавшая у парня столько сил и энергии, теперь превратилась для него в удовольствие. Достаточно было просто представить её глаза, и весь мир вокруг погружался в туман. Её глаза... Огромные, серые, бездонные. Всего только один единственный раз он позволил себе заглянуть в них и задержать взгляд на несколько бесконечных секунд. Но этого было вполне достаточно. Горячее сияние этих нереальных глаз навечно выжгло в его душе Её образ, лик, икону... Икону, к которой отныне были обращены все его молитвы. Ободранная и заплёванная дверь неопределённого цвета возникла из темноты внезапно, будто выпрыгнула навстречу. Полностью ушедший в свой внутренний космос Антон ударился об неё головой. Потирая ушибленный лоб рукой, и возясь с раздолбанным замком, Антон в тысячный раз машинально прочёл надпись на массивной табличке украшавшей дверь. «ЭРЕКТОР» - многозначительно и многообещающе провозглашала табличка, гордо выпячивая красные пластмассовые буквицы. Сие произведение искусства собственноручно привинтил к ветхой плоти ДСП Рома - сосед по блоку. Выше помянутый Роман мнил себя большим оригиналом, и сумел зарекомендовать себя в непритязательной к юмору студенческой среде непревзойдённым приколистом. Таким образом, положение обязывало, и к позаимствованной не известно где табличке «РЕКТОР» Рома, методом естественного отбора, подобрал таки литеру «Э» идентичного шрифта и цвета. Чем неимоверно гордился, и даже убедил коменданта общежития не трогать его детище. Дверной замок на удивление быстро сдался, и через несколько секунд Антон, сбросив сумку на пол не раздеваясь, рухнул на кровать, отрешённо сфокусировав взгляд на замысловатых разводах плесени раскинувшихся по потолку. Коллекция их стабильно пополнялась после каждого более-менее значительного дождя. Его соседи по комнате почему-то отсутствовали, и Антон просто лежал на кровати, криво улыбаясь каким-то своим мыслям, улыбкой которую со стороны можно было легко принять за гримасу. Внезапно он поймал себя на мысли, что если он уже радуется ТАКИМ вещам, то это — абзац. Улыбка сползла с лица молодого человека, а глаза устало закрылись. Но неожиданная нирвана продлилась не долго, не более десяти минут. Дверь в комнату со стоном распахнулась, впуская в ограниченное пространство казённой жилплощади предельно допустимую концентрацию паров толи ацетона, толи какого-то растворителя. Нечто всклокоченное пронеслось вихрем по комнате неистово размахивая руками, словно взбесившийся Карлсон. Сверкая запотевшими линзами очков оно резко остановилось возле кровати, засунуло по локоть руки в карманы широченных спортивных штанов и принялось мерно раскачиваться с пятки на носок нависая над лежащим Пизанской башней, чудом сохраняя равновесие. — Прикинь, Антоха, перед твоим приходом, минут за десять, сижу, вот тут на кровати, где ты щас лежишь, открывается дверь, прикинь... Ну мать его!... Существу не хватило воздуха на столь длинное и волнительное повествование, оно прервалось и пять раз подряд глубоко вдохнуло, свистя и хрипя прокуренными лёгкими. — Так прикинь, Тоха, — существо снова взмахнуло руками, сбив со стола чашку, — сижу, ни кого не трогаю, открывается дверь и сюда, блин прикинь, вползает охеренная крысища! Вот та-а-кенная зверюга! Рассказчик вновь раскинул руки так широко, как только смог, отправив на этот раз вслед за чашкой будильник. — Вползает, и ложится посреди комнаты. Лежит, лапой брюхо почёсывает, хвостом шевелит! Ваще обалдеть! Я ей говорю, ну крысе, типа чего Вы тут разлеглись и хвостом машете, здесь, между прочим, люди живут, типа студенты ходят. А она - ноль на массу, лежит, втыкает, прикинь, Антоха!!! Антон слабо застонал, выругался про себя, но заставил себя открыть глаза и многозначительно покивал головой, мол вопиющие безобразия творятся! Он давно уже усвоил, что когда его сосед по комнате Андрей Табачников проводит эксперименты по расширению сознания с применением вспомогательных средств лакокрасочной промышленности — его лучше не трогать, и во всём с ним соглашаться. Тем более что, не смотря на все усилия юного химика-экспериментатора, расширение сознания и сопутствующая ему эйфория длились обычно минут пять, после же наступала многочасовая прострация. — Ну сижу я значит, на неё смотрю - она на меня, я на неё. - Продолжал излагать Табачников. — Ну блин лажа! Шквал волнения с головой накрыл увлечённого сказителя, он весь мелко затрясся, словно одинокий лист на осеннем ветру, по всему было видно, что близится кульминация повествования. Антон придал своим лицевым мышцам самую серьёзную, из имеющихся в наличии, конфигурацию, сдвинул брови и увеличил амплитуду кивков головой. — Ну, короче, думаю надо что-то решать, - Табачников сжал кулаки так, что суставы пальцев захрустели, — сама зверюга не сдёрнет, а на фиг она нам тут? — Безусловно. - Подал свою первую, за весь разговор, реплику Антон, чем привёл Андрея в дикий восторг. Совладав, наконец, с волнением Табачников протёр очки и продолжил. — Стрёмно мне было, а чё делать? Ну, думаю, болт на неё, и не таких имели в виду, ща за хвост и о стену! Встаю и одним прыжком к ней, а она... — Поджала хвост и сдёрнула, очко поди не железное. - Предположил Антон, начавший уже входить во вкус этого диалога с любителем бытовой химии и почитателем Карлоса Кастанеды по совместительству. — Во-о-о! Фигу!!! - Андрей скрутил огромный кукиш и помахал им перед самым лицом собеседника. — Я к ней, и прямо к хвосту, а она как блымнет глазищами, что твой долбаный Кодак, и как превратиться, ну в смысле того... — Табачников замотал лохматой головой пытаясь вытряхнуть из глубин расширенного подсознания нужное слово. — В смысле трансформируется, да... В здоровый полиэтиленовый пакет. Я конечно сразу же туда заглядываю, а там... Ну мать его! — Мышиный король? - Лицо Антона оставалось непроницаемо серьёзным. — Ни хрена подобного! Баксы там, сечёшь фишку? Табачников блеснул линзами, и с заговорщицким видом огляделся по сторонам, с явным намереньем зафиксировать наличие скрытых камер и подслушивающих устройств, которые, без сомнения, могли разместить в комнате, пока он отсутствовал, вездесущие гэбешники. В том, что его постоянно «пасут» А. Табачников перестал сомневаться окончательно после того как трижды перечитал «Аквариум» Виктора Суворова. — Ну я, значит за ними, за баксами в мешок лезу, а пролезть не могу! Тянусь за ними, а дотянуться, тоже не получается! Лажа... Полная... Закончив свою тираду Табачников устало опустился на кровать. На лице его застыла скорбная гримаса, глаза за толстыми стёклами очков наполнились слезами. — Баксы, и не дотянуться... Пачки баксов, а руки короткие, такие коротенькие... Неудавшийся крысоборец закрыл лицо руками и стал беззвучно плакать, судорожно подёргивая плечами. Антон тяжело вздохнул, взял кипятильник, и поплёлся к столу заваривать чай. Внеплановая трагикомедия закончилась. По опыту предыдущих сеансов расширения сознания Антон сделал вывод, что на сегодня батарейки у Андрея сели, и беспокойства от него больше не будет. До следующего раза. Горький ароматный чай обжигал горло, но с каждым маленьким глотком по всему телу Антона толчками расходилась блаженная теплота, оживляя и расправляя каждую его клеточку. Медленно, но верно, горячий отпрыск древних ханьских владык делал своё дело. Антон любил чай. Хороший чай, на нём он никогда не позволял себе экономить, всегда покупал дорогой английский в жестяных банках, и ни с кем им не делился, чем изрядно раздражал своих соседей по комнате. Антон пил чай и смотрел в окно. Вечерело. В двенадцатиэтажке напротив, одно за другим, загорались глаза окон, хитро подмигивая соседним домам. Это уже стало входить в привычку, каждый новый закат Антон встречал у окна, обжигая горло горячим чаем, а душу томительным, но таким сладостным, ожиданием. И ни разу за эти дни она не обманула его чаяний. Как только темнота набрасывала своё мягкое покрывало на заоконную реальность, и очертания предметов становились нечёткими, плавно-расплывчатыми, как в чудном, но всё же очень реалистичном сне, немедленно, словно повинуясь приказу невидимого командира, в самом угловом окне под крышей соседней общаги загорался свет. Потоки его, одним неуловимым мазком гигантской кисти, чётко прорисовывали очертания одинокой фигуры неподвижно застывшей в оконном проёме, В этот момент, всегда неожиданный, сердце Антона замирало на несколько щемящих мгновений, замирало, чтобы сразу же пуститься в бешеную скачку, словно опьянённый нежданной свободой мустанг-иноходец, отбивая шальной ритм дробными ударами о рёбра. Но сие, равно как и всё происходящее вокруг, теперь не имело для Антона ни малейшего значения. Ведь это был ЕЁ силуэт. Это ОНА купалась в мягком, тёплом, похожем на парное молоко свечении, которое томными неторопливыми волнами разливала по комнате странная голубая лампа эллипсообразной формы. В таком эфемерном сиянии Она была похожа на эбеновую статуэтку неведомой синтоистской богини, парящую в волшебном эфире. Богиня постояла ещё некоторое время, задумчиво склонив голову набок, затем сладко потянулась, изящно выгнувшись дугой, словно сытая пантера. Антон с трудом, но смог справился с дрожью волнами прокатившейся по всему телу. Он знал, что будет дальше. Ведь ради этого ему пришлось прожить ещё один день. Паскудный день, который вовсе не стоило проживать как, собственно, и все предыдущие. Спасало одно — за каждым днём неизменно следует вечер. Вечер, когда в доме напротив загораются окна... Девушка из угловой комнаты под крышей соседней двенадцатиэтажки на какое-то время ушла вглубь помещения, но Антон знал, не на долго, и сейчас она появится вновь, нужно только немного потерпеть, совсем чуть-чуть. Небольшая пауза, совершенно необходимая, чтобы сконцентрироваться, отсечь все внешние раздражители, отключить ненужные в данный момент органы чувств, которые будут только мешать. Теперь, всем своим существом нужно было обратиться в зрение. Антон знал, вернее, догадывался, что девушка отлучается от окна для того чтобы включить музыку. Музыку, которую он, конечно, не мог слышать, согласно всем существующим законам физики. Но музыка, волшебная, закононепослушная, и неудержимая сразу начинала звучать у него в голове, как только силуэт девушки-тайны снова появлялся в окне-экране. То была удивительная и странная музыка. Загадочный блюз, впитавший в себя, словно губка, всю необъяснимую, безрассудно-притягательную силу женского начала. Антон давно совершенно отчётливо осознал, что ТАКАЯ музыка может сопровождать только явление истинной богини любви. Иначе и быть не могло. Мелодия, не доступная слуху непосвящённых, зазвучала громче, наращивая ритм, и чёрная фигурка в голубоватом сиянии породила первые движения. Сначала медленно, извиваясь томной ленивой змейкой, раскачиваясь будто маятник, неспешно скользя по полу комнаты, так словно то был не обшарпанный, потрескавшийся общажный линолеум, а как минимум лёд олимпийского катка готовый к выступлению фигуристов-профессионалов. Затем движения постепенно теряли свою истому, становились всё быстрее, постепенно догоняя мелодию, и тогда, только тогда в танец вступали руки... Каждый раз в этом месте колдовского действа Антон окончательно терял чувство времени и пространства. Он не видел и не слышал ничего. Только ЕЁ руки... Январь—февраль—март 2002 год. © Бертольд Хомяков. | |||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
||||
