|
понеділок, 28.06.2010
Дарье, Подарившей Мне Новый мир А я попал в кареглазое лето, Судьба одарила счастливым билетом. На все вопросы есть здесь ответы. От ноты ДО до ноты СИ. Хочешь быть счастливым? Не ведаешь как? У меня спроси! Сложного в этом ничегошеньки нету. Нужно просто умереть и снова воскреснуть, Из пепла прорваться в твоё кареглазое лето. Одно условие должен знать, Старых вещей с собой не брать! Здесь всё просто. И любовь не грех. Счастья много. Пригоршнями – хватит на всех. Здесь розы цветут, и не бывает морозов, И если слёзы на щеках, то это радости слёзы. Здесь хочется жить, а не существовать, Вспомнить о том, что ты можешь летать. Лето пахнет кофе и кардамоном, Хочешь с сахаром, а хочешь с лимоном. Мёдом страсти губы лета наполнены, И даже вдох-выдох смыслом преисполнены. Ладошки лета цвета спелой малины, В руках букет радости, надежды сочные нектарины. И нежность струится в его волосах, А на ресницах живут чудеса. В его карих глазах солнца рассветы, Нового Мира приоритеты. Тобой только жить. Для тебя одной быть. Беззаветно, Душой нараспашку любить. Секунду каждую ту, что с тобой, Дороже столетия, но без тебя - ценить. Задыхаясь от нежности имени твоего, Тобою дышать, и Судьбу самому вершить. Землю вращать вокруг НАС. Просто тебя ЛЮБИТЬ…
28 июня 2010 г. © Бертольд Хомяков
четвер, 20.05.2010
Этот май – он немой, Не говорит со мной. Повернулся спиной, Теперь я чужой. Май такой, как и прежде, Но я уж иной. Шелестит он листвой, Соловьями звенит. Лучом солнца ласкает, Травой соблазняет. Обнимает сиренью, Дождями целует. Ароматом цветочным Пьянит и волнует. Звёзд глазами чарует, Луною томит. Мягкой шалью тумана Кутает плечи. Мне так хочется жить, Но не мой этот вечер. Этим всем расстарался май Не для меня, я теперь посторонний, Такая фигня… Мой май пахнет сейчас Кофем и пивом, Сигаретно-валокординовым аперитивом. Верить можно в отсутствие веры, Тяжело быть никем А хотелось быть первым. Этот май – он не мой, Я чужой, я не твой… 20 мая 2010 г. © Бертольд Хомяков
субота, 03.04.2010
Капельками мысли стекают по твоей спине, Сколько ещё места сможешь ты занять во мне? Сотни километров, тысячи преград, Разрывает сердце виртуальный взгляд.
Счастье на перроне заждалось давно, Тихо дождь мурлычет в открытое окно. Горечь сигареты, солёная слеза, Терабайты смысла таят её глаза.
Свобода – это карма, а любовь – психоз, Счастье – это будка, ведает бездомный пёс. Жизнь моя тельняшка, только без полос, Умереть не страшно, жутко жить без грёз.
В чашку льётся кофе чёрный как смола, Тихо дремлет грусть на уголке стола. Пахнет сон мой яблоком, но болит Душа, Как платить за Счастье, что ты мне дала?... 3 апреля 2010 г. © Бертольд Хомяков
середа, 10.03.2010
Неверные ступают мягкой поступью,
п'ятниця, 26.02.2010
Куда ты плывёшь, крыша моя? Априори было горе, с надписями на заборе.
25 февраля 2010 г. © Бертольд Хомяков
четвер, 14.01.2010
Чуть дышу, я грешу, Реальности лёд, в ладонях крошу. Жить спешу, словами дрожу, Тропинками воли слепо брожу. Крыльями Веры громко хлопаю, Башмаками эмоций гулко топаю. Двери Надежды с ноги открываю, По-доброму злое в себе убиваю. Тельняшку мечты на груди разрываю, От слова не сказанного офигеваю. Как ребёнок доверчиво обижаю. Глупыми мыслями мозг протыкаю, Свободы петлями удушаю. Вспышками темноты ослепляю, Дни не прожитые отрываю. Ревность фильтрую по образу и подобию, Танцую с волками, много курю, Устав под конец, напиваюсь и сплю. Господи, ЧТО СО МНОЙ?... Я ЛЮБЛЮ... 14 января 2010 г. © Бертольд Хомяков
п'ятниця, 25.12.2009
Зелёной воды ресницы. Мысли несутся в блице. Мог ли становиться? В голосе не раствориться? Тобой не могу напиться… Душой о тебя разбиться. Сердца осколками звонкими Под ноги твои ложиться. Воском в руках плавиться. Ветром ерошить волосы. Отражать тебя словно зеркало. Шейку в мороз согреть шарфиком. Для ушек твоих быть шапочкой. Пледом пурпурной нежности Тебя перед сном укутывать Сон охранять твой бережно. Будить ароматом кофе, И тобой любоваться утренней. Слезами твоими плакать. Жить твоими невзгодами. Делить пополам и надвое Всё, что дорогой подано. На взлёте ловить твои мысли. Что на губах лишь повисли. Бархатом твоего имени Всегда задыхаться от нежности Теперь говорить только «МЫ» Забыв про «ТЫ и про «Я» И так до последнего дня. Все это – БЫТЬ ДЛЯ ТЕБЯ… 25 декабря 2009 г. © Бертольд Хомяков
середа, 09.12.2009
Mein Herz brennt... © Till Lindemann Деревенеют мысли бельём на морозе, Скрипят по асфальту санок полозья, Звуки повисли и чувства прокисли, Перманентно не приглашён на праздник Жизни. Душа нараспашку и в сердце заноза, Постой паровоз, не стучите колёса! Холодные пальцы в перчатках не греются, Он бы умер давно, но есть на что надеяться. Формула надежды очень проста – Начать повествование с нового листа. Стереть все файлы, почистить реестр, Оставить одну папку с надписью Эс О Эс. В папке ролики снов пятилетней давности, Там смеётся девушка с малахитовыми глазами. В ёё волосах скачут зайчики солнечные, От улыбки её жить снова хочется. Расправить крылья, что затекли за плечами, Кто сказал, что не бывает счастья по умолчанию?... Цветком кактуса раскрывается Душа, К краю пропасти подойти, на цыпочках, чуть дыша. Если вниз не шагнуть, как ты будешь знать, Умеешь ли на самом деле летать?... «Важно» - «Не важно» взвесить ответы, Дрожащими пальцами расставить приоритеты. И там, на краю понять -- всё фигня. Главное – это то, ЧТО ЕСТЬ ТЫ у меня… 9 декабря 2009 г. © Бертольд Хомяков
середа, 25.11.2009
Осень рыжим листом, как кошка хвостом, Все мысли мои смахнула. Было, иль нет? Кто даст мне ответ? На риторику потянуло… Ночью, иль днём и тем ли путём, По жизни бредём, Туда ли дорога свернула? Сколько пройдено вёрст, По пути на погост, Может быть, спросить Вельзевула? Сколько женщин, друзей, идиотских идей, Хороводом шальным промелькнуло? Сколько раз был не прав, за черту заступал, Соревнуясь за лишних два балла? Сколько раз не простил, скольких не извинил, Ты не помнишь, а Жизнь записала… В персональный блокнот, что творил обормот, Где, кому и когда, всё по полкам. И сидишь ты теперь как затравленный зверь, И Душа твоя как на иголках. Слышен прялок уж скрип, потому ты и сник, Норны шутить не любят. А Фемида проста, завязала глаза, Улыбнулась, к весам потянулась. Что на полках лежит, взвесит всё без обид, По делам аз воздам, не иначе. И качнулись весы, на секунду застыв, Чаша с чёрною галькою вниз потянула… Заметалась Душа с воплем: «Ну как же так??? Неужель так грешна?» Но Фемида лишь улыбнулась. Беспристрастно рекла, коль найдётся рука, На весы положить белый камень, Будет шанс для тебя всё исправить. При свете свечи, кричи - не молчи! Может быть, и будешь услышан. Тем, кто сможет взять, со своих же весов, Для тебя белый камень Любви. 25 ноября 2009 г. © Бертольд Хомяков
вівторок, 24.11.2009
Господа, почаще суйте нос не в свое дело! Может быть, при ближайшем рассмотрении, оно окажется именно ВАШИМ! Буратино. Белоснежный «Мерс» плавно притормозил у самых дверей подъезда, и тем не менее, выходя из машины, Павел Иванович умудрился влезть в довольно глубокую лужу и основательно замызгать свои любимые замшевые туфли фирмы «Монарх», а так же белые брюки от потрясающе шикарного костюма. Костюм Павел Иванович приобрёл всего неделю назад в бутике «Кензо». Дорогостоящее льняное чудо столь удачно гармонировало с его с его служебным авто, что Павел Иванович, за такой довольно короткий промежуток времени, успел не только привязаться к этому детищу неведомых закордонных кутюрье, но даже нежно его полюбить. Костюм и Павел Иванович были просто созданы друг для друга. По этому навигационный просчёт и последовавший за ним инцидент с лужей заметно обесцветили радужный спектр приподнятого настроения, царившего в душе Павла Ивановича после вечернего заседания, плавно перешедшего в ночной фуршет. Неудачливый штурман громко выругался. Запоздалое полуночное эхо нехотя откликнулось из ещё более чёрного, чем окружающая ночная темнота, кариесного дупла подворотни, гундосым и заспанным голосом: — Мать... Мать...Мать... Павел Иванович поспешно выбрался из лужи, и брезгливо, словно замочивший лапы котенок, отряхнул по очереди обе ноги. — Ну, козлы, никто ни хрена не хочет делать! Работать надо, вон, хотя бы тротуары асфальтировать... Павел Иванович раздосадовано махнул рукой в сторону тонувших в ночном полумраке гигантских панельных термитников спальных микрорайонов, и со злостью плюнул в лужу, целясь в тоскливо колеблющийся, после его бесцеремонного вторжения в этот тихий омут желток полной луны. Луна была похожа на яичницу из донельзя диетических яиц доходнОй колхозной курицы, и это случайное сравнение ещё больше вывело из себя Павла Ивановича. Почему-то вспомнилось полуголодное совковое детство, настигающие своей ежегодной неотвратимостью пионерские лагеря, и такое же неотвратимое и неизменимое, как древний кодекс законов царя Хаммурапи, столовское меню, которое с тех самых незапамятных времён, почему-то, часто являлось Павлу Ивановичу в самых кошмарных снах, и нависало зловещей заплёванной плитой над маленькой, чубатой, и, конечно, безупречно честной пионерской головой Пашки-Кибальчиша, грозя раздавить его выпирающей рельефной надписью «ГАРНИР». Павел Иванович поморщился, вспоминая надоедливый ночной кошмар, и пошевелил мокрыми моментально замёрзшими пальцами ног. Туфли тут же отозвались на эту манипуляцию хозяина весьма не музыкальным чавканьем и хлюпаньем. Павел Иванович демонстративно проигнорировал эти убогие жалобы нижестоящих инстанций, смачно плюнул напоследок в лужу, но попал почему-то на носок одного из многострадальных «монархов», и нетвёрдой походкой двинулся вперёд, держа курс на дверной проем родного подъезда. — Что-то сегодня штормит... Прымэрно сэм-восэм балов! Павел Иванович громко икнул и хихикнул, умиляясь собственным остроумием. Из темноты, плотным покрывалом висевшей на границе физических возможностей фонаря, тускло мерцавшего под козырьком подъезда, бесшумно, словно охотящийся филин, вынырнул плечистый бритоголовый субъект в короткой кожаной куртке и огромных армейских ботинках. Он заботливо подхватил идущего под локоть, и легко, не назойливо, скорректировал направление его движения. — А-аа, Ванёк, это ты! Молодца-молодца! А я уже было подумал, что меня все бросили, козлы... Расчувствовавшийся Павел Иванович попытался, правда без особого успеха, обнять необъятную спецназовскую спину своего верного шофёра-телохранителя, но осознав тщетность своих манипуляций ограничился дружеским и весьма демократичным, на его взгляд, похлопыванием. — Куда ж я без вас, шеф! Ванёк-шофёр добродушно ухмыльнулся, демонстрируя ряд жёлтых но, несомненно, крепких зубов, способных не только вытащить за шляпку шиферный гвоздь, но и перекусить его, если это будет необходимо. «Шеф» энергично закивал головой, очевидно полностью соглашаясь с подчинённым, затем обмяк, и уже полностью повиснув на заботливо подставленном плече, побрёл на пятый этаж. Лифт, как всегда, не работал. Не смотря на то, что в этом доме имел честь проживать сам Павел Иванович Хмель, депутат... Нет, не совсем так. Когда в затуманенном сознании Павла Ивановича мутным ручейком текли мысли об этом вопиющем коммунальном безобразии, то там огромными светящимися буками неоновой рекламы зажглось: «Пан депутат Верховної Ради ПАВЛО ІВАНОВИЧ ХМЕЛЬ». Именно так и никак иначе. Дойдя до дверей квартиры практически без приключений, только пару раз споткнувшись в районе третьего этажа, пан депутат ещё раз дружески похлопал верного Ивана по спине, и вскинув руку вверх в очень царственном, на его взгляд, жесте произнес: — На сегодня свободен! Шофёр улыбнулся, кивнул, быстро развернулся на каблуках, скрипнув начищенной кожей ботинок, и бодро зарысил вниз по ступенькам, разрывая гулкую тишину ночного подъезда звоном подкованного протектора. Некоторое время Павел Иванович стоял, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, окунаясь в накатывающиеся волны гулкого эха шагов ушедшего Ивана. Затем, словно очнувшись от оцепенения, тряхнул головой, и лихорадочно начал шарить по карманах в поисках ключа. Первый этап кампании довольно быстро и удачно завершился, ключ был найден и извлечен из необъятных недр кармана. Второй этап потребовал приложения гораздо больших усилий и, соответственно, больших временных затрат. На внедрение ключа в замочную скважину, и процедуру его открытия Павлу Ивановичу пришлось потратить около пяти минут. За это время он успел основательно пропотеть, разбудить соседку по лестничной клетке и использовать весь лимит известных ему матерных слов и выражений. Соседка, чутко спящая старушка, злобно сверкала из-за дверей маленькими глазками-бусинками, подъездное эхо дипломатично помалкивало. На шестой минуте замок сдался, взятый измором, и депутат Хмель смог попасть в пределы принадлежащей ему жилплощади. Дома, с трудом осилив такие стратегические задачи повышенной сложности, как: поиски выключателя, включение внутреннего освещения, снятие верхней одежды и туфлей, Павел Иванович настолько обессилел, что у него не осталось сил не только на то, чтобы заварить себе кофе, он даже не смог добраться до дивана и постелить себе постель. Пан депутат срезанным колоском рухнул в роскошное мягкое кресло, которому талант мастера-умельца придал изысканный антикварный шарм, задрал обе ноги в мокрых носках на изящный подлокотник, и поерзал ими по нежнейшему синему бархату обивки. Прошли какие-то считанные секунды, и Павел Иванович уже падал в бездонную черноту колодца сонного забытья, а вслед ему, ухмыляясь и укоризненно покачивая головой, смотрел старик Морфей. *** Павлу Ивановичу снился очень странный, но дивно реалистичный, почти осязаемый сон. В этом чуднОм сне он оказался в школе. Причём не в простой школе, а в школе своего детства. Окунувшись в тёплые, приятные воды сновидения, и тут же преобразившись в Пашку-первоклашку, он с удивлением узнал свою парту, истёртую до зеркального блеска его рукавами, испещрённую, вдоль и поперёк, его, а не чьими-то чужими, каракулями эпистолярного жанра. Это открытие почему-то обрушило на Пашку целую лавину сантиментов, в реальной жизни совсем ему не присущих, и в душе у него зазвенела какая-то доселе не ведомая скрипичная струнка, старательно вытягивая совсем уж приторно-высокую ноту. Но чудеса только начинались. В своём соседе по парте Пашка с удивлением узнал Шарикова Полиграфа Полиграфовича. Спереди за партой сидели какая-то роскошная блондинка с умопомрачительным бюстом, и растрёпанный курносый парнишка. Рука наглого акселерата скользила по коленкам блондинки, та, в свою очередь, явно одобряла поползновения своего соседа. После недолгого, но напряжённого мозгового штурма Павел узнал в роскошной блондинке Клаудию Шиффер, а в курносом наглеце — Витьку Колерова, извечного своего врага и противника, с первого по десятый класс включительно типа мерзкого во всех отношениях. Именно его Пашка Хмель считал тайной и явной причиной всех своих жизненных неудач в школьные годы. «Вот падло! Опять этому уродцу цирковому повезло, а не мне... Ведь теперь же везёт только мне, мне!!!» - скользнула мысль в маленькой головке. Сантименты закончились, и Павлу Ивановичу до чёртиков захотелось врезать Витьку линейкой по башке наотмашь. Но осуществить задуманное не удалось, в класс вошёл учитель, и все встали за партами. Учителем оказался огромный, чуть больше человеческого роста, серый кролик. На кролике была надета элегантная жилетка с карманами, голову его украшал чёрный котелок с аккуратными прорезями под уши. В одной лапе кролик держал золотой лорнет, а в другой зелёный классный журнал с надписью «1—А». Кролик-учитель несколько секунд вопросительным взглядом, через лорнет, поизучал содержимое классной комнаты вкупе с учениками покачал головой и махнул лорнетом, мол, можете садиться. Пристальный взгляд диковинного учителя заставил Пашку зябко поёжиться. Как и раньше, в далёком детстве, ему показалось, что учитель смотрит именно на него, а ни на кого-нибудь другого. Кролик тем временем пробарабанил лапами по столу «Болеро» Равеля, и раскрыв журнал, принялся изучать его через лорнет. Павел Иванович нервно заёрзал по стулу и изо всех сил постарался посильнее слиться с исцарапанной поверхностью парты. Сработал давно забытый условный рефлекс, приобретённый за десять лет пребывания в школьных стенах. Под ложечкой как-то уж очень неприятно засосало, и Пашка внезапно ощутил во рту терпкий привкус предчувствия. Он просто не мог этого знать, но он чувствовал, просто чуял, как любил говаривать его отец, «чуял задницей», что он провинился. Он провинился, и что совсем паскудно — об этом знают, знают и скоро спросят. Очень скоро... От всех этих мыслей у Пашки по лбу и по спине под рубашкой заструился ледяной пот. Неожиданно Шариков толкнул Павла Ивановича локтем и, ухмыльнувшись, хитро ему подмигнул. Затем Полиграф Полиграфович молниеносно нагнулся вперёд и сильно дёрнул блондинку за волосы. Клаудия Шиффер обиженно взвизгнула, развернулась и влепила Пашке звонкую пощёчину. Это вывело его из полугипнотического состояния, в которое он был погружён взглядом кролика. Жгучее чувство детской обиды, помноженное на шляхетский гонор, приобретённый за годы депутатства, мгновенно заставили Павла Ивановича обо всём забыть, гримасой праведною негодования на лице он бросился на Шарикова, с грохотом отбросив стул на котором сидел. Но Полиграф Полиграфович оказался намного более проворным, чем выглядел. Он крутанулся волчком и выскочил из-за парты. Оказавшись на безопасном расстоянии, проказливый гомункул поправил на себе френч, стал по стойке смирно и выпалил скороговоркой, на одном дыхании: — Неприличными словами не выражацца!!! Отлезь гнида!!! За передней партой корчился и задыхался от смеха Витька-подлец. Трясясь от нерастраченной злости, Пашка сжал кулаки и изготовился к прыжку через парту. Но в этот самый момент кролик-учитель разорвал цепь столь стремительно развивавшихся событий. Он встал и громко хлопнул журналом по крышке стола. Все участники мизансцены тут же выполнили команду «замри». Включая Пашку. Кролик сердито дернул носом и сверкнул зелёными глазами. — Какого чёрта, Полиграф! Сейчас же выйди из класса! Диковинный педагог оказался владельцем приятного мужского баритона. — Да… Слушаюсь, товарищ Адамс... Шариков понурил голову и поспешил выполнить приказание учителя. — А ты, Павлик, пойди-ка сюда, - кролик поманил Павла Ивановича пушистым пальцем. — У меня к тебе есть разговор. И серьезный. — Ко мне? А п-почему сразу я?.. Сердечко Пашки давно уже ухало в районе живота, но его верный инстинкт самосохранения предпринимал отчаянные попытки подсобить своему хозяину. — Это не я... Не я это... — Промямлил Пашка дрожащими губами и попытался ухватиться руками за парту, но безрезультатно. Его ноги, мгновенно ставшие будто чужими, уже несли его к учительскому столу. Кролик поигрывал лорнетом и пристально смотрел на приближающегося ученика своими жуткими зелёными немигающими глазами. Павлу Ивановичу казалось, что ещё несколько секунд, и этот взгляд превратит его в ледышку. Холодную и ни кому не нужную. Потому что Он провинился. И об этом знают. Знают все, знает мистер кролик по фамилии Адамс, и знает ещё кто-то. Тот, о ком не возможно даже подумать, подумать и не захлебнуться в липкой, холодной трясине животного ужаса… Внезапно прямо над ухом у Пашки раздался протяжный оглушительный свист, от которого в ушах у него зазвенела сразу сотня будильников, и всё это наваждение: класс, жуткий кролик-учитель, Колеров-ублюдок, Шариков и всё прилагающееся исчезло в одночасье, будто и не было ничего. 25 – 27 апреля 2001 г. © Бертольд Хомяков | ||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||
|
||||
